Author: vk

Школьный информационно-библиотечный центр «Фабрика Идей»
приглашает к участию в проекте
"Добру откроем сердце:
школа развивающего
чтения"

«Совесть, или суд над собой»

Читать не вредно - вредно не читать!
Школьный информационно-библиотечный центр «Фабрика Идей» приглашает к участию в сетевом проекте "Добру откроем сердце: школа развивающего чтения". Проект создан по книге И.И. Тихомировой "Добру откроем сердце: школа развивающего чтения" при консультационно-технической поддержке Т.И. Каняниной, к.п.н., доцента кафедры информационных технологий ГБОУ ДПО НИРО. Для участия в сетевом проекте необходимо зарегистрироваться на сайте «Сетевой библиотечный проект "Добру откроем сердце" https://sites.google.com/site/ucebnyj2015/registracia При регистрации указать фамилию и имя, через слеш название команды «Фабрид», образовательное учреждение. Пример: Иванов Иван/»Фабрид», МБОУ гимназия №19 г. Липецка. При прохождении этапов проекта в тегах указывать «ФИ», «Фабрид», “гимназия №19».
Сборник подготовлен ИЦ «Ультрамарин» на базе школьного информационно-библиотечного центра «Фабрика Идей», вёрстка и оформление Е.М. Клявина (блог https://fabrid19.blogspot.ru/) г. Липецк, 2017 г.

оглавление

О проекте	4
Глава I Совесть, или суд над собой / Блокадница Жарова А.	6 / 7
Бабка Осеева В.	14
Зачем я убил коростеля? Астафьев В.	28
Ножичек с костяной ручкой Солоухин В.	33
Полынья Васильева Н.	41
Старая черепаха Нагибин Ю.	52
Подарочек Вольф С.	67
Советы от библиотекаря: как реально читать по одной книге каждую неделю	75

О проекте
Проект одного из лучших специалистов по чтению в стране И.И. Тихомировой раскрывает новый аспект темы чтения. Проект представляет собой своеобразный обучающий курс по нравственному воспитанию подростков на материале чтения и обсуждения литературных произведений.
Цель – гуманизировать сознание детей, опираясь на анализ поведения литературных героев и сопереживание с ними. За основу взят «оперативный» для воздействия на читателя жанр рассказа, раскрывающий близкую опыту подростка ту или иную жизненную ситуацию и ее разрешение. Отобранные для обсуждения лучшие рассказы отечественных авторов сгруппированы в тематические циклы: «В ответе за тех, кого приручил», «Совесть, или Суд над собой», «О шутке - всерьез», «О силе воли и силе духа» и др.
Каждый цикл содержит введение в тему, методические аннотации на содержащиеся в цикле рассказы, вопросы для обсуждения и список дополнительной литературы по обсуждаемой теме. Проект призван помочь развить в детях способность наблюдать, сравнивать, оценивать поведение персонажей, их взаимоотношения, вдумываться в сложность человеческих характеров и обстоятельств, включать читаемое в контекст собственной жизни. Нравственное воспитание сочетается с формированием культуры чтения и литературно-критического мышления. 52 коротких рассказа на нравственно-этические темы помогут задуматься над вымышленными ситуациями и увидеть в реальных событиях, где правда, а где ложь, где истинный друг, а где скрытый враг. Через чтение этих рассказов приобретается чувственный опыт, просыпается душа и понимание окружающего. Это и есть школа развивающего чтения.

Как научиться жить в ладу с самим собой и окружающими? Надо жить по правилам совести, правды и добра. Как это? Примером могут стать литературные герои из рассказов нашего проекта "Добру откроем сердце" Рассказы разделены на несколько тем (глав). В каждой теме подборка текстов российских авторов, вопросы к текстам, задания, выполняемые с использованием сетевых сервисов. В этот сборник включена одна из наиболее сложных тем «Совесть, или суд над собой». Представляем Вашему вниманию, одну из сложных жизненных тем
Читайте рассказы всей семьёй! Читайте друг другу, читайте вслух, читайте! Обсуждайте, отвечайте на вопросы, выполняйте задания! Если вы ищите единомышленников, или вам не с кем обсуждать волнующие темы, приходите к НАМ! Школьный информационно-библиотечный центр «Фабрика Идей» будет рад ВАМ!

ГЛАВА I
СОВЕСТЬ, ИЛИ СУД
НАД СОБОЙ
От человека утаишь, а от совести не скроешь
Русская пословица
Силой утверждения в человеке добра является совесть - работа самосознания и чувства вины из-за собственного ошибочного поведения. Это гнев, обращённый внутрь себя. Пушкин сравнивал совесть с когтистым зверем, скребущим сердце. Если так, то зачем она нужна человеку?
Ответить на этот вопрос помогут художественные произведения данного раздела.
Ваши искания вы разделите с литературными героями, получите опыт разрешения ситуации, узнаете о своих духовных возможностях.

Анна Жарова
Блокадница

В небольшом сибирском городке жила старая женщина. Ее звали Тамара Ивановна. Одевалась она очень скромно, но изящно и всегда в одежду черного цвета. Ее часто можно было увидеть в маленьком дворике, где она выгуливала своего старого черного кота по кличке Тео. Взрослое население городка ее уважало и нередко советовалось по важным вопросам. Дети же побаивались и считали ведьмой. В тот жаркий июньский день двое мальчик, закадычных друзей – первоклассников – Никита и Славка – устроили во дворе военный совет. Они решили выкрасть и спрятать где-нибудь черного кота. - Ну зачем прятать Тео, - недоумевал Никита. - Ну как зачем? Она ведь ведьма? - Все ребята так говорят. – согласился с другом Никита. - Вот, - подтвердил Славка, - А кот, точно ей помогает. И без него она колдовать не сможет и все. - Ну, наверно, - неуверенно согласился Никита, - только как его забрать, если Тамара Ивановна его всегда сама выгуливает. - Все просто. Ты ее отвлекаешь, поговори с ней о чем-нибудь, а я кота на колбасу подманю. Сказано сделано. Вскоре несчастный кот, польстившийся на докторскую колбасу, был заперт на чердаке дома. Весь оставшийся день Тамара Ивановна звала и искала своего Теодора, а вечером к поискам кота подключились и взрослые жители дома. На хитро переглядывающихся мальчишек никто не обратил внимания, кроме Олега, старшего брата Славки. Олег учился в десятом классе, слушал тяжелый рок и иногда катал младшего братишку на личном мотоцикле. Славка брата любил и уважал, поэтому ему даже стало не по себе, когда подошедший Олег сказал, - Похоже вы оба точно что-то знаете. Так давайте выкладывайте, где кот и что вы с ним сделали. Провести Олега мальчуганам не удалось, поэтому пришлось сознаться, что кот заперт на чердаке. - Ну и дураки же вы еще, - в сердцах бросил Олег, - Ну с чего вы решили, что Тамара Ивановна ведьма. - А как же, - объяснил Славка, - всегда ходит в черном – это раз, кот черный у нее – это два, все взрослые к ней советоваться идут – три, и вообще все ребята так говорят. - Ага, если черный кот значит сразу ведьма, - усмехнулся Олег, - А что все уважают, так это понятно – она блокадница. - Кто, кто? – спросил Никита. - Блокадница, - повторил Олег, усаживаясь рядом с мальчишками на крыльцо, - город Санкт-Петербург знаете? - Ну да. - Так вот. Я думаю, вы оба знаете, что 9 мая мы отмечаем День Победы. - Конечно. Мы в войне с немцами победили, мне папа рассказывал, - кивнул Никита. - Да, - подтвердил Олег, - Эта война была очень долгой целых 4 года. Так вот, во время войны город Санкт-Петербург назывался Ленинградом. В нем и жила Тамара Ивановна, только тогда она было на год старше вас, ей было 8 лет, она мне сама рассказывала. И во время войны город Ленинград оказался в блокаде. - Это как? – недоуменно сдвинул брови Славка. - Это значит, что никто не мог ни приехать в город, ни выехать из него. Город со всех сторон был окружен немцами. Это окружение и называется блокадой, и она длилась 900 дней. - Но ведь это много, - Никита пытался посчитать сколько это будет лет. - Еще бы это два с половиной года. - И что за эти два года люди никуда не уезжали, - переспросил Славка. - А куда ты уедешь, когда кругом враги. - Ну, это еще не страшно два года никуда не уезжать, - с гонором сказал Никита. - Дело не в этом, - нахмурился Олег, - через кольцо врагов не могли привезти ничего: ни хлеба, ни бензина для машин, вообще ничего. А раз нет хлеба, то в городе начался голод. - А запасы сделать не догадались, - усмехнулся Славка. - Догадались, - одернул его старший брат, - но немцы сбросили бомбы на склад и все запасы погибли. - А как тогда люди жили? – притихли мальчишки. - Вот так и жили, и Тамара Ивановна тоже. Только у вас, да и у меня есть все. Вы знаете, что можете прийти домой, и вас накормят супом, котлетами и даже мороженое дадут. А в Ленинграде дети об этом и мечтать не могли. Тамара Ивановна однажды сказала, что мечтала найти мешок крупы. Не мороженое, ни чипсы, ни конфеты, а крупу, просто чтобы поесть. - Так там что вообще нечего было есть? – раскрыли рты мальчики. - Еды было очень мало. Ее нельзя было купить в магазинах. Давали карточки, ну специальные бумажки. С ними приходили в магазин и получали хлеб на каждого человека в семье. А для детей давали хлеба по 125 граммов. - Это сколько? – Никита и Славка недоуменно посмотрели на Олега. Тот достал из кармана коробок спичек и сказал, - А это кусочек хлеба размером с этот коробок. И это на целый день. - И все?! – с ужасом переспросили мальчики. - И все. Такой кусочек разрезали на кусочки поменьше, сушили и ели сухари. - Зачем? - не понял Никита. - Чтобы не съесть все сразу. Это ведь на целый день. - А больше ничего не было? - Ну почему. Летом варили суп из крапивы, а Тамара Ивановна вспоминала, что однажды ее папа принес плитку столярного клея, и мама сварила из него кисель. - Кисель! Из клея! – мальчишки были потрясены. - А что вы хотите? – строго посмотрел на них Олег, - есть было нечего. Люди в Ленинграде ели опилки, картон, траву. А еще Тамара Ивановна говорила, что празднование Нового года в 1942 году в блокадном городе было самым лучшим в ее жизни. - Ну, еще бы, ей наверно подарили куклу, ведь она была девчонкой, - усмехнулся Славка. - Во-первых, не девчонкой, а девочкой, - оборвал его брат, - во-вторых, она была девочкой в осажденном городе. Ей подарили не куклу, а обед: тарелку супа, котлету и настоящий кисель и она впервые за полгода наелась. Это вы сейчас по три раза в день едите. Мальчишки примолкли, и Олег продолжил, - Еще в городе не было света… - То есть еще не было электричества? - Электричество уже было. Просто во всем городе его отключили, были порваны все провода, немцы постоянно стреляли по городу и сбрасывали бомбы. Не было воды и тепла. - Порвались трубы с водой? – спросил Никита. - Почти. Просто вся вода в трубах замерзла и не попадала в квартиры. - А как же тогда жили, - недоумевали мальчики. - Вот так и жили. Дети ходили за водой на Неву, это река, она течет через весь Ленинград. Наберут чайник воды и идут домой, потом обратно. - А почему чайник, - спросил Никита, - в ведро ведь больше входит. - Не могли те дети ведро с водой поднять, - грустно сказал Олег, - сил у них не было. Если бы вы не ели полгода, тоже ведро бы не подняли. - И эти дети все время, пока город был окружен, жили там? - Нет, их стали вывозить. Немцы не смогли занять Ладожское озеро, есть такое озеро рядом с Ленинградом. И по льду на грузовиках стали вывозить детей. А немцы постоянно стреляли по дороге на льду. - Они не видели, что везут детей? – уточнил Никита. - Да нет. Видели, и стреляли. Многие грузовики с детьми утонули в зимней ледяной воде Ладожского озера. А вот Тамаре Ивановне повезло, и потом ее привезли в наш город. - А почему она не вернулась, ну домой в Ленинград, война то ведь закончилась, - не понял Славка. - А не к кому ей было возвращаться, - сказал Олег, - ее папа и мама умерли. - Как? – почему-то шепотом спросил Никита, представив, что он может зайти в квартиру, и там нет ни папы, ни мамы и никогда не будет. - А так, - довольно жестко ответил Олег, - умерли от голода. Поэтому она осталась в нашем городе. Теперь понятно, что означает слово «блокадница». А в черном она ходит в знак траура, понятно? Мальчишки согласно покивали. - Ну, раз понятно, - Олег встал, - вы сейчас берете кота, возвращаете его Тамаре Ивановне и приносите извинения. - Может лучше ты кота вернешь, скажешь, что на чердаке нашел, - заискивающе посмотрел на брата Славка. - Что стыдно стало? Нет. Сами нашкодили, сами и извиняйтесь. Вперед. Мальчики отнесли кота. Тамара Ивановна их простила и долго смеялась, когда узнала, что ребята считали ее ведьмой. Потом она напоила их чаем с пирогом. Мальчишки провели у нее весь вечер. Тамара Ивановна сидела в кресле, вязала носки и рассказывала ребятам о войне, а те слушали и на коленях у Славки довольно мурлыкая лежал Теодор.
Задание.
Напишите отзыв по рассказу Анны Жаровой«Блокадница»

Валентина Осеева
БАБКА

Бабка была тучная, широкая, с мягким, певучим голосом. В старой вязаной кофте, с подоткнутой за пояс юбкой расхаживала она по комнатам, неожиданно появляясь перед глазами как большая тень. — Всю квартиру собой заполонила!.. — ворчал Борькин отец. А мать робко возражала ему: — Старый человек... Куда же ей деться? — Зажилась на свете... — вздыхал отец. — В инвалидном доме ей место вот где! Все в доме, не исключая и Борьки, смотрели на бабку как на совершенно лишнего человека. * * * Бабка спала на сундуке. Всю ночь она тяжело ворочалась с боку на бок, а утром вставала раньше всех и гремела в кухне посудой. Потом будила зятя и дочь: — Самовар поспел. Вставайте! Попейте горяченького-то на дорожку... Подходила к Борьке: — Вставай, батюшка мой, в школу пора! — Зачем? — сонным голосом спрашивал Борька. — В школу зачем? Темный человек глух и нем — вот зачем! Борька прятал голову под одеяло: — Иди ты, бабка... — Я-то пойду, да мне не к спеху, а вот тебе к спеху. — Мама! — кричал Борька. — Чего она тут гудит над ухом,
как шмель? — Боря, вставай! — стучал в стенку отец. — А вы, мать, отойдите от него, не надоедайте с утра. Но бабка не уходила. Она натягивала на Борьку чулки, фуфайку. Грузным телом колыхалась перед его кроватью, мягко шлепала туфлями по комнатам, гремела тазом и все что-то приговаривала. В сенях отец шаркал веником. — А куда вы, мать, галоши дели? Каждый раз во все углы тыкаешься из-за них! Бабка торопилась к нему на помощь. - Да вот они, Петруша, на самом виду. Вчерась уж очень грязны были, я их обмыла и поставила. Отец хлопал дверью. За ним торопливо выбегал Борька. На лестнице бабка совала ему в сумку яблоко или конфету, а в карман чистый носовой платок. — Да ну тебя! — отмахивался Борька. — Раньше не могла дать! Опоздаю вот... Потом уходила на работу мать. Она оставляла бабке продукты и уговаривала ее не тратить лишнего: — Поэкономней, мама. Петя и так сердится: у него ведь четыре рта на шее. — Чей род — того и рот, — вздыхала бабка. — Да я не о вас говорю! — смягчалась дочь. — Вообще расходы большие... Поаккуратнее, мама, с жирами. Боре пожирней, Пете пожирней... Потом сыпались на бабку другие наставления. Бабка принимала их молча, без возражений. Когда дочь уходила, она начинала хозяйничать. Чистила, мыла, варила, потом вынимала из сундука спицы и вязала. Спицы двигались в бабкиных пальцах то быстро, то медленно — по ходу ее мыслей. Иногда совсем останавливались, падали на колени, и бабка качала головой: — Так-то, голубчики мои... Не просто, не просто жить на свете! Приходил из школы Борька, сбрасывал на руки бабке пальто и шапку, швырял на стул сумку с книгами и кричал: — Бабка, поесть! Бабка прятала вязанье, торопливо накрывала на стол и, скрестив на животе руки, следила, как Борька ест. В эти часы как-то невольно Борька чувствовал бабку своим, близким человеком. Он охотно рассказывал ей об уроках, товарищах. Бабка слушала его любовно, с большим вниманием, приговаривая: — Все хорошо, Борюшка: и плохое и хорошее хорошо. От плохого человек крепче делается, от хорошего душа у него зацветает. Иногда Борька жаловался на родителей: — Обещал отец портфель. Все пятиклассники с портфелями ходят! Бабка обещала поговорить с матерью и выговаривала Борьке портфель. Наевшись, Борька отодвигал от себя тарелку: — Вкусный кисель сегодня! Ты ела, бабка? — Ела, ела, — кивала головой бабка. — Не заботься обо мне, Борюшка, я, спасибо, сыта и здрава. Потом вдруг, глядя на Борьку выцветшими глазами, долго жевала она беззубым ртом какие-то слова. Щеки ее покрывались рябью, и голос понижался до шепота: — Вырастешь, Борюшка, не бросай мать, заботься о матери. Старое что малое. В старину говаривали: трудней всего три вещи в жизни — богу молиться, долги платить да родителей кормить. Так-то, Борюшка, голубчик! — Я мать не брошу. Это в старину, может, такие люди были, а я не такой! — Вот и хорошо, Борюшка! Будешь поить-кормить да подавать с ласкою? А уж бабка твоя на это с того света радоваться будет. - Ладно. Только мертвой не приходи, — говорил Борька. После Обеда, если Борька оставался дома, бабка подавала ему газету и, присаживаясь рядом, просила: — Почитай что-нибудь из газеты, Борюшка: кто живет, а кто мается на белом свете. — "Почитай"! — ворчал Борька. — Сама не маленькая! — Да что ж, коли не умею я. Борька засовывал руки в карманы и становился похожим на отца. — Ленишься! Сколько я тебя учил? Давай тетрадку! Бабка доставала из сундука тетрадку, карандаш, очки. — Да зачем тебе очки? Все равно ты буквы не знаешь. — Все как-то явственней в них, Борюшка. Начинался урок. Бабка старательно выводила буквы: "ш" и "т" не давались ей никак. — Опять лишнюю палку приставила! — сердился Борька. — Ох! — пугалась бабка. — Не сосчитаю никак. — Хорошо, ты при Советской власти живешь, а то в царское время знаешь как тебя драли бы за это? Мое почтение! — Верно, верно, Борюшка. Бог — судья, солдат — свидетель. Жаловаться было некому. Со двора доносился визг ребят. — Давай пальто, бабка, скорей, некогда мне! Бабка опять оставалась одна. Поправив на носу очки, она осторожно развертывала газету, подходила к окну и долго, мучительно вглядывалась в черные строки. Буквы, как жучки, то расползались перед глазами, то, натыкаясь друг на дружку, сбивались в кучу. Неожиданно выпрыгивала откуда-то знакомая трудная буква. Бабка поспешно зажимала ее толстым пальцем и торопилась к столу. — Три палки... три палки... — радовалась она. * * * Досаждали бабке забавы внука. То летали по комнате белые, как голуби, вырезанные из бумаги самолеты. Описав под потолком круг, они застревали в масленке, падали на бабкину голову. То являлся Борька с новой игрой — в "чеканочку". Завязав в тряпочку пятак, он бешено прыгал по комнате, подбрасывая его ногой. При этом, охваченный азартом игры, он натыкался на все окружающие предметы. А бабка бегала за ним и растерянно повторяла: — Батюшки, батюшки... Да что же это за игра такая? Да ведь ты все в доме переколотишь! — Бабка, не мешай! — задыхался Борька. — Да ногами-то зачем, голубчик? Руками-то безопасней ведь. — Отстань, бабка! Что ты понимаешь? Ногами надо. * * * Пришел к Борьке товарищ. Товарищ сказал: — Здравствуйте, бабушка! Борька весело подтолкнул его локтем: — Идем, идем! Можешь с ней не здороваться. Она у нас старая старушенция. Бабка одернула кофту, поправила платок и тихо пошевелила губами: — Обидеть — что ударить, приласкать — надо слова искать. А в соседней комнате товарищ говорил Борьке: — А с нашей бабушкой всегда здороваются. И свои, и чужие. Она у нас главная. — Как это — главная? — заинтересовался Борька. — Ну, старенькая... всех вырастила. Ее нельзя обижать. А что же ты со своей-то так? Смотри, отец взгреет за это. — Не взгреет! — нахмурился Борька. — Он сам с ней не здоровается. Товарищ покачал головой. — Чудно! Теперь старых все уважают. Советская власть знаешь как за них заступается! Вот у одних в нашем дворе старичку плохо жилось, так ему теперь они платят. Суд постановил. А стыдно-то как перед всеми, жуть! — Да мы свою бабку не обижаем, — покраснел Борька. — Она у нас... сыта и здрава. Прощаясь с товарищем, Борька задержал его у дверей. — Бабка, — нетерпеливо крикнул он, — иди сюда! — Иду, иду! — заковыляла из кухни бабка. — Вот, — сказал товарищу Борька, — попрощайся с моей бабушкой. После этого разговора Борька часто ни с того ни с сего спрашивал бабку: — Обижаем мы тебя? А родителям говорил: — Наша бабка лучше всех, а живет хуже всех — никто о ней не заботится. Мать удивлялась, а отец сердился: — Кто это тебя научил родителей осуждать? Смотри у меня — мал еще! И, разволновавшись, набрасывался на бабку: — Вы, что ли, мамаша, ребенка учите? Если недовольны нами, могли бы сами сказать. Бабка, мягко улыбаясь, качала головой: — Не я учу — жизнь учит. А вам бы, глупые, радоваться надо. Для вас сын растет! Я свое отжила на свете, а ваша старость впереди. Что убьете, то не вернете. * * * Перед праздником возилась бабка до полуночи в кухне. Гладила, чистила, пекла. Утром поздравляла домашних, подавала чистое глаженое белье, дарила носки, шарфы, платочки. Отец, примеряя носки, кряхтел от удовольствия: — Угодили вы мне, мамаша! Очень хорошо, спасибо вам, мамаша! Борька удивлялся: — Когда это ты навязала, бабка? Ведь у тебя глаза старые — еще ослепнешь! Бабка улыбалась морщинистым лицом. Около носа у нее была большая бородавка. Борьку эта бородавка забавляла. — Какой петух тебя клюнул? — смеялся он. — Да вот выросла, что поделаешь! Борьку вообще интересовало бабкино лицо. Были на этом лице разные морщины: глубокие, мелкие, тонкие, как ниточки, и широкие, вырытые годами. — Чего это ты такая разрисованная? Старая очень? — спрашивал он. Бабка задумывалась. — По морщинам, голубчик, жизнь человеческую, как по книге, можно читать. — Как же это? Маршрут, что ли? — Какой маршрут? Просто горе и нужда здесь расписались. Детей хоронила, плакала — ложились на лицо морщины. Нужду терпела, билась опять морщины. Мужа на войне убили — много слез было, много и морщин осталось. Большой дождь и тот в земле ямки роет. Слушал Борька и со страхом глядел в зеркало: мало ли он поревел в своей жизни — неужели все лицо такими нитками затянется? — Иди ты, бабка! — ворчал он. — Наговоришь всегда глупостей... * * * Когда в доме бывали гости, наряжалась бабка в чистую ситцевую кофту, белую с красными полосками, и чинно сидела за столом. При этом следила она в оба глаза за Борькой, а тот, делая ей гримасы, таскал со стола конфеты. У бабки лицо покрывалось пятнами, но сказать при гостях она не могла. Подавали на стол дочь и зять и делали вид, что мамаша занимает в доме почетное место, чтобы люди плохого не сказали. Зато после ухода гостей бабке доставалось за все: и за почетное место, и за Борькины конфеты. — Я вам, мамаша, не мальчик, чтобы за столом подавать, — сердился Борькин отец. — И если уж сидите, мамаша, сложа руки, то хоть за мальчишкой приглядели бы: ведь все конфеты потаскал! — добавляла мать. — Да что же я с ним сделаю-то, милые мои, когда он при гостях вольным делается? Что спил, что съел — царь коленом не выдавит, — плакалась бабка. В Борьке шевелилось раздражение против родителей, и он думал про себя: "Вот будете старыми, я вам покажу тогда!" * * * Была у бабки заветная шкатулка с двумя замками; никто из домашних не интересовался этой шкатулкой. И дочь и зять хорошо знали, что денег у бабки нет. Прятала в ней бабка какие-то вещицы "на смерть". Борьку одолевало любопытство. — Что у тебя там, бабка? — Вот помру — все ваше будет! — сердилась она. — Оставь ты меня в покое, не лезу я к твоим-то вещам! Раз Борька застал бабку спящей в кресле. Он открыл сундук, взял шкатулку и заперся в своей комнате. Бабка проснулась, увидала открытый сундук, охнула и припала к двери. Борька дразнился, гремя замками: — Все равно открою!.. Бабка заплакала, отошла в свой угол, легла на сундук. Тогда Борька испугался, открыл дверь, бросил ей шкатулку и убежал. — Все равно возьму у тебя, мне как раз такая нужна, — дразнился он потом. * * * За последнее время бабка вдруг сгорбилась, спина у нее стала круглая, ходила она тише и все присаживалась. — В землю врастает, — шутил отец. — Не смейся ты над старым человеком, — обижалась мать. А бабке в кухне говорила: — Что это вы, мама, как черепаха, по комнате двигаетесь? Пошлешь вас за чем-нибудь и назад не дождешься. * * * Умерла бабка перед майским праздником. Умерла одна, сидя в кресле с вязаньем в руках: лежал на коленях недоконченный носок, на полу — клубок ниток. Ждала, видно, Борьку. Стоял на столе готовый прибор. Но обедать Борька не стал. Он долго глядел на мертвую бабку и вдруг опрометью бросился из комнаты. Бегал по улицам и боялся вернуться домой. А когда осторожно открыл дверь, отец и мать были уже дома. Бабка, наряженная, как для гостей, — в белой кофте с красными полосками, лежала на столе. Мать плакала, а отец вполголоса утешал ее: — Что же делать? Пожила, и довольно. Мы ее не обижали, терпели и неудобства и расход. * * * В комнату набились соседи. Борька стоял у бабки в ногах и с любопытством рассматривал ее. Лицо у бабки было обыкновенное, только бородавка побелела, а морщин стало меньше. Ночью Борьке было страшно: он боялся, что бабка слезет со стола и подойдет к его постели. "Хоть бы унесли ее скорее!" — думал он. На другой день бабку схоронили. Когда шли на кладбище, Борька беспокоился, что уронят гроб, а когда заглянул в глубокую яму, то поспешно спрятался за спину отца. Домой шли медленно. Провожали соседи. Борька забежал вперед, открыл свою дверь и на цыпочках прошел мимо бабкиного кресла. Тяжелый сундук, обитый железом, выпирал на середину комнаты; теплое лоскутное одеяло и подушка были сложены в углу. Борька постоял у окна, поковырял пальцем прошлогоднюю замазку и открыл дверь в кухню. Под умывальником отец, засучив рукава, мыл галоши; вода затекала на подкладку, брызгала на стены. Мать гремела посудой. Борька вышел на лестницу, сел на перила и съехал вниз. Вернувшись со двора, он застал мать сидящей перед раскрытым сундуком. На полу была свалена всякая рухлядь. Пахло залежавшимися вещами. Мать вынула смятый рыжий башмачок и осторожно расправила его пальцами. — Мой еще, — сказала она и низко наклонилась над сундуком. — Мой... На самом дне загремела шкатулка. Борька присел на корточки. Отец потрепал его по плечу: — Ну что же, наследник, разбогатеем сейчас! Борька искоса взглянул на него. — Без ключей не открыть, — сказал он и отвернулся. Ключей долго не могли найти: они были спрятаны в кармане бабкиной кофты. Когда отец встряхнул кофту и ключи со звоном упали на пол, у Борьки отчего-то сжалось сердце. Шкатулку открыли. Отец вынул тугой сверток: в нем были теплые варежки для Борьки, носки для зятя и безрукавка для дочери. За ними следовала вышитая рубашка из старинного выцветшего шелка — тоже для Борьки. В самом углу лежал пакетик с леденцами, перевязанный красной ленточкой. На пакетике что-то было написано большими печатными буквами. Отец повертел его в руках, прищурился и громко прочел: — "Внуку моему Борюшке". Борька вдруг побледнел, вырвал у него пакет и убежал на улицу. Там, присев у чужих ворот, долго вглядывался он в бабкины каракули: "Внуку моему Борюшке". В букве "ш" было четыре палочки. "Не научилась!" — подумал Борька. И вдруг, как живая, встала перед ним бабка — тихая, виноватая, не выучившая урока. Борька растерянно оглянулся на свой дом и, зажав в руке пакетик, побрел по улице вдоль чужого длинного забора... Домой он пришел поздно вечером; глаза у него распухли от слез, к коленкам пристала свежая глина. Бабкин пакетик он положил к себе под подушку и, закрывшись с головой одеялом, подумал: "Не придет утром бабка!"
Значения слова завет в толковых словарях русского языка:
Толковый словарь русского языка Ожегова С.И.
Завет - наставление, совет последователям, потомкам Пример: Жить по заветам отцов. Великие заветы.
Толковый словарь русского языка Ефремова Т.Ф.
Завет м. 1) а) Наставление, совет, наказ, данные потомкам, последователям. б) Обычай, унаследованный от прошлого. 2) устар. обет, обещание.
Вопросы, которые помогут написать отзыв
по рассказу "Бабка":
1. Как вы представляете членов данной семьи? Что о каждом можно сказать? Ваше отношение к ним?
2. Была ли бабка лишней в семье, как считали взрослые её члены? В чём состояла её роль кроме той, что она чистила, убирала, вязала? Почему так грустно звучат последние слова рассказа "Не придёт утром бабка"?
3. Как она относилась к каждому члену семьи и как они относились к ней? Было ли равенство в семейных отношениях? Хорошо ли бабке жилось в этой семье? О чём говорит фраза: "бабка спала на сундуке"? Отец Борьки считал, что никто бабку не обижал. Так ли это?
4. Как повлиял приятель Борьки на отношение Борьки к бабушке?
5. Почему содержание шкатулки, вскрытой после смерти бабушки, так растрогало Борьку?
6. Как вы понимаете слова бабки: "обидеть - что ударить, приласкать - надо слово искать"? Какое отношение эти слова имеют к Борьке и самой бабке?
7. Как вы думаете, раскаялся ли Борька в своём отношении к бабушке? Чем это можно доказать?
8. Какой завет бабка оставила внуку? А какой завет ваша бабушка или родители дают вам?

Виктор Астафьев
Зачем я убил
коростеля?

Это было давно, лет, может, сорок назад. Ранней осенью я возвращался с рыбалки по скошенному лугу и возле небольшой, за лето высохшей бочажины, поросшей тальником, увидел птицу.
Она услышала меня, присела в скошенной щетинке осоки, притаилась, но глаз мой чувствовала, пугалась его и вдруг бросилась бежать, неуклюже заваливаясь набок.
От мальчишки, как от гончей собаки, не надо убегать — непременно бросится он в погоню, разожжется в нем дикий азарт. Берегись тогда живая душа!
Я догнал птицу в борозде и, слепой от погони, охотничьей страсти, захлестал ее сырым удилищем.
Я взял в руку птицу с завядшим, вроде бы бескостным тельцем. Глаза ее были прищемлены мертвыми, бесцветными веками, шейка, будто прихваченный морозом лист, болталась. Перо на птице было желтовато, со ржавинкой по бокам, а спина словно бы темноватыми гнилушками посыпана.
Я узнал птицу — это был коростель. Дергач по-нашему. Все его друзья-дергачи покинули наши места, отправились в теплые края — зимовать. А этот уйти не смог. У него не было одной лапки — в сенокос он попал под литовку. Вот потому-то он и бежал от меня так неуклюже, потому я и догнал его. И худое, почти невесомое тельце птицы ли, нехитрая ли окраска, а может, и то, что без ноги была она, но до того мне сделалось жалко ее, что стал я руками выгребать ямку в борозде и хоронить так просто, сдуру загубленную живность.
Я вырос в семье охотника и сам потом сделался охотником, но никогда не стрелял без надобности. С нетерпением и виной, уже закоренелой, каждое лето еду я домой, в русские края, коростелей.
Уже черемуха отцвела, купава осыпалась, чемерица по четвертому листу пустила, трава в стебель двинулась, ромашки по угорам сыпанули и соловьи на последнем издыхе допевают песни.
Но чего-то не хватает еще раннему лету, чего-то недостает ему, чем-то недооформилось оно, что ли.
И вот однажды, в росное утро, за речкой, в лугах, покрытых еще молодой травой, послышался скрип коростеля. Явился, бродяга! Добрался-таки! Дергает-скрипит! Значит, лето полное началось, значит, сенокос скоро, значит, все в порядке.
И всякий год вот так. Томлюсь и жду я коростеля, внушаю себе, что это тот давний дергач каким-то чудом уцелел и подает мне голос, прощая того несмышленого, азартного парнишку.
Теперь я знаю, как трудна жизнь коростеля, как далеко ему добираться к нам, чтобы известить Россию о зачавшемся лете.
Зимует коростель в Африке и уже в апреле покидает ее, торопится туда, «…где зори маковые вянут, как жар забытого костра, где в голубом рассвете тонут зеленокудрые леса, где луг еще косой не тронут, где васильковые глаза…». Идет, чтобы свить гнездо и вывести потомство, выкормить его и поскорее унести ноги от гибельной зимы.
Не приспособленная к полету, но быстрая на бегу, птица эта вынуждена два раза в году перелетать Средиземное море. Много тысяч коростелей гибнет в пути и особенно при перелете через море.
Как идет коростель, где, какими путями — мало кто знает. Лишь один город попадает на пути этих птиц — небольшой древний город на юге Франции. На гербе города изображен коростель. В те дни, когда идут коростели по городу, здесь никто не работает. Все люди справляют праздник и пекут из теста фигурки этой птицы, как у нас, на Руси, пекут жаворонков к их прилету.
Птица коростель во французском старинном городе считается священной, и если бы я жил там в давние годы, меня приговорили бы к смерти.
Но я живу далеко от Франции. Много уже лет живу и всякого навидался. Был на войне, в людей стрелял, и они в меня стреляли.
Но отчего же, почему же, как заслышу я скрип коростеля за речкой, дрогнет мое сердце и снова навалится на меня одно застарелое мучение: зачем я убил коростеля? Зачем?
Вопросы, которые помогут написать отзыв по рассказу Виктор Астафьева «Зачем я убил коростеля?»
1. Как вы оцениваете поступок мальчишки по отношению к раненой птице? Зачем он её убил?
2. В какой момент и почему ему стало жалко её?
3. Почему он каждое лето с особым нетерпением ждал прилёта коростелей? Почему ему было важно, чтобы птица простила его?
4. Как встречают прилёт коростеля во Франции, в городе, на гербе которого изображена коростель? Почему она там считается священной?
5. Почему став взрослым и пройдя войну, где было много жестокости, писатель не может забыть убитого им в детстве коростеля? Почему каждый прилёт птиц в его родные места вызывает в его душе мучение? Как называется у людей мучение - за причинённого ими кому-то зла?
Владимир Солоухин
Ножичек
с костяной ручкой

Из Москвы мне привезли небольшой перочинный ножичек с костяной ручкой и двумя зеркальными лезвиями. Одно лезвие побольше, другое — поменьше. На каждом — ямочка, чтобы зацеплять ногтем, когда нужно открыть. Пружины новые, крепкие — попыхтишь, прежде чем откроешь лезвие. Зато обратно — только немного наклонишь, так и летит лезвие само, даже еще и щелкает на зависть всем мальчишкам. Отец наточил оба лезвия на камне, и ножик превратился в бесценное сокровище.
Например, нужно срезать ореховую палку. Нагнешь лозу, найдешь то место, где самый изгиб, приставишь к этому месту ножичек — и вот уже облегченно раздалась древесина, а лоза висит почти что на кожице. Может быть, не все мне поверят, но палку толщиной с большой палец я перерезал своим ножичком с одного раза, если, конечно, взять поотложе, чтобы наискосок.
Чтобы вырезать свисток, напротив, нужна тонкая работа. И тут особенно важна острота. Тупым ножом изомнешь всю кожицу, измочалишь, дырочка получится некрасивая, мохнатая по краям. Какой уж тут свист, одно шипение! Из—под моего ножичка выходили чистенькие, аккуратные свистки.
С 1 сентября открылось еще одно преимущество моего ножа. Даже сам учитель Федор Петрович брал у меня ножик, чтобы зачинить карандаш. Неприятность как раз и произошла на уроке, при Федоре Петровиче. Мы с Юркой решили вырезать на парте что-нибудь вроде буквы "В" или буквы "Ю" (теперь, во втором классе, мы уже знали все буквы), и я полез в сумку, чтобы достать ножичек.
Рука, не встретив ножичка в привычном месте, судорожно мыкнулась по дну сумки, заметалась там среди книжек и тетрадей, а под ложечкой неприятно засосало, и ощущение непоправимости свершившегося холодком скользнуло вдоль спины. Забыв про урок и про учителя, я начал выворачивать карманы, шарить в глубине парты, полез в Юркино отделение, но тут Федор Петрович обратил внимание на мою возню и мгновенно навис надо мной во всем своем справедливом учительском гневе.
— Что случилось, почему ты под партой? (Значит, уж сполз я под парту в рвении поисков.) Встань как следует, я говорю!
Наверно, я встал и растерялся, и, наверно, вид мой был достаточно жалок, потому что учитель смягчился.
— Что случилось, можешь ты мне сказать?
— Ножичек у меня украли... который из Москвы...
Почему я сразу решил, что ножичек украли, а не я сам его потерял, неизвестно. Но для меня-то сомнений не было: конечно, кто-нибудь украл — все ведь завидовали моему ножу.
— Может, ты забыл его дома? Вспомни, подумай хорошенько.
— Нечего мне думать. На первом уроке он у меня был, мы с Юркой карандаши чинили... А теперь нету...
— Юрий, встань! Правда ли, чинили карандаши на первом уроке?
Юрка покраснел, как вареный рак. Ему-то наверняка не нравилась эта история, потому что сразу все могли подумать на него, раз он сидит со мной рядом на одной парте. Про карандаши он честно сознался:
— Чинили.
— Ну хорошо, — угрожающе произнес Федор Петрович, возвращаясь к своему столу и оглядывая класс злыми глазами. — Кто взял нож, подними руку.
Ни одна рука не поднялась. Покрасневшие лица моих товарищей по классу опускались ниже под взглядом учителя.
— Ну хорошо! — Учитель достал список. — Барсукова, встать! Ты взяла нож?
— Я не брала.
— Садись. Воронин, встать! Ты взял нож?
— Я не брал.
Один за другим вставали мои товарищи по классу, которых теперь учитель (а значит, вроде б и я с ним заодно) хотел уличить в воровстве. Они вставали в простеньких деревенских платьишках и рубашонках, растерянные, пристыженные: их ручонки, не привыкшие к обращению с чернилами, были все в фиолетовых пятнах.
Каждый из них краснел, когда вставал на окрик учителя, каждый из них отвечал одно и то же: "Я не брал..."
— Ну хорошо, — в последний раз произнес Федор Петрович. — Сейчас мы узнаем, кто из вас не только вор, но еще и трус и лгун. Выйти всем из-за парт, встать около доски!
Всех ребятишек, кроме меня, учитель выстроил в линейку около классной доски, и в том, что я остался один сидеть за партой, почудилась мне некая отверженность, некая грань, отделившая меня ото всех, грань, которую перейти мне потом, может быть, будет не так просто.
Первым делом Федор Петрович стал проверять сумки, портфелишки и парты учеников.
Он копался в вещичках ребятишек с пристрастием; и мне уж в этот момент (не предвидя еще всего, что случится потом) было стыдно за то, что я невольно затеял всю эту заварушку.
Прозвенел звонок на перемену, потом снова на урок, потом снова, но теперь не на перемену, а идти домой, — поиски ножа продолжались. Мальчишки из других классов заглядывали в дверь, глазели в окна: почему мы не выходим после звонка и что у нас происходит? Нашему классу было не до мальчишек.
Тщательно обыскав все сумки и парты, Федор Петрович принялся за учеников. Проверив карманы, обшарив пиджачки снизу (не спрятал ли за подкладку?), он заставил разуваться, развертывать портянки, снимать чулки и, только вполне убедившись, что у этого человека ножа нет, отправлял его в другой конец класса, чтобы ему не мог передать пропавшее кто-нибудь из тех, кого еще не обыскивали.
Постепенно ребят около доски становилось все меньше, в другом конце класса все больше, а ножичка нет как нет!
И вот что произошло, когда учителю осталось обыскать трех человек. Я стал укладывать в сумку тетради и книжки, как вдруг мне на колени из тетрадки выскользнул злополучный ножичек. Теперь я уж не могу восстановить всего разнообразия чувств, нахлынувших на меня в одно мгновение. Ручаться можно только за одно — это не была радость от того, что пропажа нашлась, что мой любимый ножичек с костяной ручкой и зеркальными лезвиями опять у меня в руках. Напротив, я скорее обрадовался бы, если бы он провалился сквозь землю, да, признаться, и самому мне в то мгновение хотелось провалиться сквозь землю.
Между тем обыск продолжался, и мне, прожившему на земле восемь лет, предстояло решить одну из самых трудных человеческих психологических задач.
Если я сейчас не признаюсь, что ножик нашелся, все для меня будет просто. Ну, не нашли — не нашли. Может, его кто-нибудь успел спрятать в щель, за обои, в какую—нибудь дырочку в полу. Хватает щелей в нашей старой школе. Но значит, так и останется впечатление, что в нашем классе учится воришка. Может быть, каждый будет думать на своего товарища, на соседа по парте.
Если же я сейчас признаюсь... О, подумать об этом было ужасно!.. Значит, из-за меня понапрасну затеялась вся эта история, из-за меня каждого из этих мальчишек и девчонок унизительно обыскивали, подозревали в воровстве. Из-за меня их оскорбили, обидели, ранили. Из-за меня, в конце концов, сорвали уроки... Может быть, им все-таки легче думать, что их обыскивали не зря, что унизили не понапрасну?
Наверно, не так я все это для себя сознавал в то время. Но помню, что провалиться сквозь землю казалось мне самым легким, самым желанным из того, что предстояло пережить в ближайшие минуты.
Встать и произнести громко: "Ножичек нашелся" — я был не в силах. Язык отказался подчиниться моему сознанию, или, может, сознание недостаточно четко и ясно приказывало языку. Потом мне рассказали, что я, как лунатик, вышел из-за парты и побрел к учительскому столу, вытянув руку вперед: на ладони вытянутой руки лежал ножичек.
— Растяпа! — закричал учитель (это было его любимое словечко, когда он сердился). — Что ты наделал!.. Вон из класса!.. Вон!
Потом я стоял около дверей школы. Мимо меня по одному выходили ученики. Почти каждый из них, проходя, задерживался на секунду и протяжно бросал:
— Эх, ты!..
Не знаю почему, я не бежал домой, в дальний угол сада, где можно было бы в высокой траве отлежаться, отплакаться вдалеке от людей, где утихла бы боль горького столкновения неопытного мальчишечьего сердца с жизнью, только еще начинающейся.
Я упрямо стоял около дверей, пока мимо меня не прошел весь класс. Последним выходил Федор Петрович.
— Растяпа! — произнес он снова злым шепотом. — Ножичек у него украли... Эх, ты!..
Вопросы, которые помогут написать отзыв
по рассказу Владимира Солоухина «Ножичек с костяной ручкой»
1. Какие чувства испытал мальчик, когда обнаружил исчезновение ножичка?
2. Как мальчик реагировал на осмотр одноклассников, какие чувства он испытывал при этом? Разделяете ли вы его состояние?
3. Почему признаться, что ножичек нашёлся, было так "ужасно" для него? Почему всё же он заставил себя признаться?
4. Вместо того чтобы скорее убежать домой и там прийти в себя, он остался стоять у дверей школы, готовый казнить себя укорами одноклассников и учителя. Как вы думаете, почему он так поступил?
5.Поддерживаете ли вы поведение (поступок-признание вины) мальчика или нужно было поступить по-другому?
6. Виноват ли мальчик? Если "да", то в чём его вина?
Надежда Васильева
Полынья
В тот субботний мартовский день на реке их было четверо: Валерка, Васька Синяк с младшим братом Пашкой да Лёшка Лебедев. Васька Синяков ходил уже в седьмой класс и верховодил будь здоров, хоть по росту от Валерки с Лёшкой ушёл недалеко.
Появились Синяковы в их новом микрорайоне полгода назад, когда заселяли последний дом. До этого жили на краю города, на улице Совхозной, где Васька, как он сам бахвалился, был «только стенкой не бит». Чем мог Васька раздражать «совхозных» ребят – догадаться нетрудно. Веснушчатое лицо Васькино до ужаса хитрющее, и по нему сразу видно, когда очередная каверза в голове зреет. Блеклые глаза его почти всегда прищурены и прямо не смотрят. Дразнилки из него, как из рваного мешка, сыплются, одна хлеще другой. И драчун, каких свет не видел! То кого-нибудь из малышей носом в снег ткнет, то головой вниз за ноги потрясет или подзатыльниками уму-разуму научит. И только Пашка, который был младше Васьки на пять лет и повсюду таскался за братом, как поплавок, не нюхал Васькиных кулаков. Тронь его Васька – мать дома чем попало изобьет.
Валерка с Лёшкой Синяковых не больно-то жаловали. Но жили в одном дворе. Куда денешься? Над Лешкой Синяк любил измываться. Это он его Лунатиком и прозвал. Лешка, и правда, был немного странным. Даже на горке кататься не любил. После школы на лыжи – и один в лес уходит. Возвращается затемно. Смотришь: то какую-то звероподобную корягу оттуда тащит, то шишку величиной с ладонь, то камень причудливой формы. Дома у Лешки много интересного: и аквариум самодельный с озерными рыбками, и лук из вереска с железными наконечниками у стрел, и энциклопедий всяких. Бывать у Лешки Валерке очень нравилось. Начнет Лешка что рассказывать – так распишет, будто своими глазами видел: и добычу жемчуга, и землетрясения, и сталактитовые пещеры. А вот пацаны ему почему-то не верили. Как-то вечером ребята во дворе в войну играли. Лешка в стороне стоял, на небо глядел. И вдруг закричал: «Смотрите! Северное сияние!» У мальчишек шапки на самые глаза натянуты, расстреливают друг дружку из деревянных автоматов: «Тра-та-та-та-та!» До сияния ли им! «Отцепись ты, Лунатик!» А у него, у Валерки, в тот момент шапка слетела. Стал надевать, голову поднял и… обмер: все небо полыхало яркими огнями! Он таких чудес еще в жизни не видел! А когда пришел в себя, померкло всё. Лешка об этом на природоведении стал рассказывать, но Нина Павловна недоверчиво улыбнулась:
- В нашей местности, Лебедев, такого яркого свечения не бывает, не фантазируй!
- Нет, бывает! Я тоже видел! – с места выкрикнул Валерка.
Нина Павловна все с той же улыбкой развела руками, а класс загоготал.
Валерку досада взяла. Аж нос взмок. Скосил глаза на Лёшку: он-то что молчит? Ведь первым увидел. Но Лёшка привык, что ему не верят. Сидит и в ус не дует!
Про издыхающую на льду рыбу Лёшка ему на перемене рассказал. Договорились пойти на речку сразу после школы. Ранцы дома побросали – и вперед. Лешка, правда, еще банку трехлитровую с собой прихватил. К реке, вообще-то, родители ходить запрещали: зима мягкая, лед тонкий. Но впереди выходной, уроков делать не надо – авось, не хватятся. По дороге Васька с Пашкой навязались.
Около деревянного, вмерзшего в лед плота была прорублена большая полынья. Снег вокруг нее до черноты пропитался водой, из него клыками торчали осколки льда. Здесь, посреди реки, стоя на деревянном настиле, женщины обычно полоскали белье. Сейчас же от полыньи несло рыбой и еще чем-то тухлым, как тянет летом от луж молокозавода, который стоит на берегу вверх по течению. На воде у бревен, лежа кверху брюшком, скопились мальки. В снегу вокруг полыньи их тоже было порядком.
Присев на скользкий плот, Лешка принялся выбирать из рыбешек тех, что еще подавали слабые признаки жизни. Он осторожно брал их в руки и опускал в банку с чистой водой. Рядом суетилась Жулька – преданнейшее Лешке существо, щупленькая рыжеватая собачонка с узкой лисьей мордочкой и необыкновенно тоненькими лапками. Откуда и когда прибилась Жулька к их двору, никто из мальчишек уже не помнил, но подкармливали кто чем мог. Взять в квартиру бездомную собаку ребятам родители не разрешали. Спала Жулька в подъезде. Играли с ней во дворе многие, но стоило на улицу выйти Лешке, она крутилась только возле него.
Поторчав у плота некоторое время и не проявляя большого интереса к бредовой Лешкиной затее, мальчишки, от нечего делать, пошли измерять глубину лунок, просверленных рыбаками в небольшой заводи. Выломав в кустах палки подлиннее, обдирали их от сучков и опускали в воду. Достав концом дно, делали отметину и примеряли к своему росту.
Надрывный Жулькин лай привлек их внимание не сразу. Обернувшись, увидели барахтающегося в воде Лешку. Жулька, повизгивая, металась по краю полыньи и все норовила ухватить Лёшку за воротник куртки. Валерка с Пашкой так и застыли, открыв рты, а Васька злорадно хохотнул:
- Во Лунатику мамаша ради праздничка всыплет за дохлых рыбок! Нашел время купаться!
- А вдруг он того… потонет? – еле вымолвил Валерка.
- Выкарабкается… - не совсем уверенно протянул Васька, и мальчишки, не сговариваясь, все же припустили к плоту.
Лешка не кричал. Закоченевшими руками цеплялся он за острые глыбы по краям полыньи, силясь подтянуться на локтях. Ледяной край обломился в тот момент, когда мальчишки были уже в трех-четырех шагах. Лешка с головой ушел под воду. Мальчишки как вкопанные застыли на месте, с ужасом глядя на черную пузырившуюся поверхность полыньи. Лешкина коричневая спортивная шапочка, как пробка, вновь выторкнулась из воды, и дикий, совсем не похожий на Лешкин крик ударил ребятам по ногам. В ту же минуту подхваченное течением тело скрылось под обледенелыми бревнами плота, из-под которого доносилось приглушенное: «Бу-бу-бу-бу-бу!»
Мальчишки рванули на берег. Валерку трясло, и ноги никак не хотели держать. Пашка по-рыбьи глотал воздух. Васька прерывисто зашептал:
- Тикай! Дураки! И дома ни слова, ясно?!
- Вась, а может, маме Лешкиной скажем? – икая, спросил Пашка.
Брат изо всей силы смазал ему по затылку.
- Заткнись, уродина! Чем ты ему теперь поможешь?! Мы не были здесь, понял?! С…с горки катались, ясно тебе, сопля ты голландская! И смотри!.. – потряс он кулаком перед Пашкиным мокрым носом. – Я тебе сопли-то утру! Я те мозги-то вправлю!
Домой приплелся Валерка еле живой. В квартире шумно разговаривали гости. Он прошел в свою комнату, быстро разделся, выключил свет и юркнул под одеяло.
Поздно вечером к ним в дверь позвонили. Сердце у него екнуло: тётя Валя, Лешкина мать! Прислушиваясь к возбужденным голосам в прихожей, он изо всей силы вжимался в подушку. Мама вошла в комнату и, не включая свет, осторожно потрясла его за плечо.
- Валера, проснись! Ты Лешу Лебедева сегодня после школы видел?
- Не… - притворившись сонным, пробормотал он. – Мы с Васькой на горке катались.
Тетя Валя всхлипывала:
- Не знаю, у кого и спрашивать теперь. С ним что-то случилось! Он никогда не задерживался так поздно.
Мама утешала ее, советуя не расстраиваться раньше времени. Отец звонил в милицию и в больницу.
Чего только не передумал Валерка за эту ночь! А к утру начал бредить. Вскакивая с кровати, кричал: «Тащи его, Жулька, тащи! Держись, Леха!»
А после праздника на переменах в классе царила непривычная тишина. О происшествии уже знали все. Ребята собирались по углам группками и шептались про мертвого Лешку, про водолазов… Валерка уходил в коридор. А на уроках все время оглядывался на пустующее Лешкино место и всякий раз вздрагивал, когда открывалась дверь, в надежде, что вот сейчас на пороге, наконец, появится угловатая Лешкина фигура и он с виноватой улыбкой на лице, как обычно, извинится за опоздание. Но Лешка не появлялся.
В день похорон уроков в их классе не было. Все ходили прощаться. Валерка с тихим ужасом смотрел на то, что когда-то было Лешкой, а теперь недвижно лежало в гробу, почему-то в белой парадной рубашке. Валерка поежился: ему ведь холодно! И кружева вокруг воскового Лешкиного лица, и еловые лапки на снегу, черные платки женщин, заторможенные движения одноклассников, которые отворачивались, никак не желая брать протягиваемые какой-то старушкой конфеты. Все это не укладывалось в Валеркиной голове.
- Мать-то еле откололи. Два дня не поднималась… так изводилась, что думали, руки на себя наложит… - донесся до него из-за спины чей-то старушечий шепот. – Совсем одна осталась, бедняжка! Три года назад мужа потеряла, теперь вот сыночка…
- Говорят, мужчина с рыбалки шел, видел, какие-то мальчишки в тот день с реки, как угорелые мчались… Матери и сказал.
Валерка съежился, а уши так и ловили чужой разговор.
- Кто их знает. Может, и нарочно толкнули… Хулиганья теперь сколько хочешь… Табунами ходят, бродяжничают… Чего от них хорошего ждать можно?!
Валерка боком стал выбираться из плачущей и вздыхающей толпы. Никто его не окликнул, но Валерке казалось, что все с немым осуждением смотрят ему в спину, а горький шепот преследует по пятам: «Такие никого не жалеют!»
Вечером его вызвал на улицу Васька.
- Никому не проболтался? – озираясь по сторонам, спросил он.
- А ты? – окинул его ненавистным взглядом Валерка.
- Я что, дурной? Затаскают… Мужик какой-то видел нас, но не запомнил. Так что все в порядке, очень сопли-то не распускай, - миролюбиво посоветовал он.
- Уйди! – У Валерки прямо руки чесались съездить по Васькиной физиономии. Тот отпрянул.
- Эй! Не дури! Пойдем лучше ко мне с воздушки постреляем… Батя вчера с работы принес…
- Вот и иди! И стреляй! А от меня отцепись, понял? – и Валерка решительно направился к своему подъезду.
Поднимаясь по лестнице, он на одном дыхании пролетел мимо второго этажа, косясь на дверь Лебедевых. До смерти боялся столкнуться с Лешкиной мамой. Худенькая, как и Лешка, большеглазая, даже на вид тетя Валя была вся какая-то болезненная. На похоронах ее вели под руки.
И все же через несколько дней Валерка прямо-таки налетел на нее у крыльца.
- Здрасте…- пролепетал он и зачем-то остановился, будто к полу прилип.
- А… Валера? – не сразу узнала она его. – Давно тебя видеть хотела… У Алеши было мало друзей… - Я уезжаю скоро. Тяжело мне здесь. Хочу тебе на память Алешин аквариум отдать. Он все твоего дня рождения ждал, хотел подарить.
- Не надо! Я…я…я не могу! – вырвалось у Валерки. – Я… - и он осекся, чуть было не признавшись в своей страшной тайне. Если бы тетя Валя заметила, как хочется ему сейчас все рассказать ей!.. Но она устало и даже как-то безразлично стала уговаривать:
- Ты не стесняйся, возьми. Алеша о тебе столько хорошего рассказывал. Зайдём к нам.
На одеревенелых ногах поплелся Валерка за тетей Валей. Понять не мог: зачем идет? Но не идти – тоже не мог.
Вешая его пальто, тетя Валя тихо сказала:
- Ты пройди в Алешину комнату. Аквариум все там же, на окне. Я пока чай поставлю…
Валерка открыл знакомую дверь… да так и отпрянул: со стены, с большого портрета в черной рамке на него в упор смотрел Лешка, словно говорил: «Ты, Валера, аквариум возьми. Я ведь правда хотел тебе его подарить…» И вдруг мурашки поползли у Валерки по спине: вспомнилась полынья. Доверчиво улыбающиеся Лешкины глаза стали превращаться в те, обезумевшие от ужаса, какие видел он посреди зловещей черноты полыньи. В голове у Валерки надрывно загудело: «Бу-бу-бу-бу-бу!»
Пришел он в себя только на улице. Пальто и шапка были на нем, а шарф и рукавицы, видимо, остались у тети Вали. Он поднял мокрые глаза к небу: сколько на нем было звезд! Лешка бы сейчас выискивал знакомые созвездия. Андромеда, Кассиопея... Он, Валерка, кроме Ковша, никаких и не знал больше. Сейчас ему казалось, что он один в этом бесконечном пространстве холодных мигающих светлячков. Так тоскливо и худо Валерке еще никогда не было!
И вдруг почувствовал чье-то легкое прикосновение.
- Жулька! – вырвалось у него. – Откуда ты взялась?
Опершись передними лапками о его колено, Жулька преданно заглядывала ему в глаза.
- Жулька! Жуленька! – лаская ее, плакал Валерка. – Будешь у меня жить? Ты не думай, мама разрешит, я уговорю… - и он осторожно взял трясущуюся собаку на руки.
Вопросы, которые помогут написать отзыв по рассказу Надежды Васильевой «Полынья»
1. Что передумал Валерка в ночь гибели Лёшки? В рассказе об этом не говорится. Постарайся поставить себя на место Валерки и представь ход его мыслей.
2. Почему ему казалось, что все, кто был на похоронах, смотрели ему вслед?
3. Почему Ваську, который подговорил молчать, Валерка при встрече окинул ненавистным взглядом?
4. Почему он боялся столкнуться с Лёшкиной мамой?
5. Как воспринял Валерка приглашение Лёшкиной матери прийти к ней домой и взять в память о Лёшке его аквариум?
6. Почему у него мурашки поползли по спине, когда он увидел портрет Лёшки в чёрной рамке?
7. Виноват ли Валерка в гибели Лёшки? Если нет, то почему ему так плохо? Что он сделал не так? Какой жизненный урок из случившегося он для себя вынес?
8. Какое чувство Валерка у вас вызывает? Что его соединяло с Лёшкой?
9. Можно ли было избежать гибели Лёшки? Поделитесь вашими соображениями.
Юрий Нагибин
Старая черепаха
Вася втянул воздух, округлив ноздри, и до самой глубины его проняло крепким, душным запахом зверя. Он поднял глаза. Над дверью висела небольшая вывеска, на ней пожухлыми от южного солнца красками было выведено: "Зоомагазин". За пыльным стеклом витрины мальчик с трудом разглядел пыльное чучело длинноногой и клювастой птицы. Как плохо мы знаем улицы, по которым ходим изо дня в день! Сколько раз ходил Вася на пляж этой самой улицей, знал там каждый дом, фонарь, каштан, витрину, каждую выщерблину тротуара и выбоину мостовой, и вдруг обнаружилось, что самого главного на этой улице он не приметил. Но думать об этом не стоит, скорее туда, в этот чудесный, таинственный полумрак... Мать с привычной покорностью последовала за сыном. Тесный, темный магазин был необитаем, но, словно покинутая берлога, хранил живой, теплый дух недавних жильцов. На прилавке лежала горка сухого рыбьего корма, под потолком висели пустые птичьи клетки, а посреди помещения стоял подсвеченный тусклой электрической лампочкой аквариум, устланный ракушками; длинные извилистые водоросли, слегка подрагивая, обвивали осклизлый каменный грот. Все это подводное царство было отдано в безраздельное владение жалкому, похожему на кровеносный сосудик мотылю, который тихонько извивался, приклеившись к ребристой поверхности ракушки. Вася долго стоял у аквариума, словно надеясь, что мертвое великолепие водяного царства вдруг оживет, затем понуро направился в темную глубь магазина. И тут раздался его ликующий вопль: - Мама, смотри! Мать сразу все поняла: такой же самозабвенный вскрик предшествовал появлению в доме аквариума с причудливыми рыбками, клеток с певчими птицами, коллекции бабочек, двухколесного велосипеда, ящика со столярными инструментами... Она подошла к сыну. В углу магазина, на дне выстланного соломой ящика, шевелились две крошечные черепашки. Они были не больше Васиного кулака, удивительно новенькие и чистенькие. Черепашки бесстрашно карабкались по стенкам ящика, оскальзывались, падали на дно и снова, проворно двигая светлыми лапками с твердыми коготками, лезли наверх. - Мама! - проникновенно сказал Вася, он даже не добавил грубого слова "купи". - Хватит нам возни с Машкой, - устало отозвалась мать. - Мама, да ты посмотри, какие у них мордочки! Вася никогда ни в чем не знал отказа, ему все давалось по щучьему веленью. Это хорошо в сказке, но для Васи сказка слишком затянулась. Осенью он пойдет в школу. Каково придется ему, когда он откроет, что заклинание утратило всякую силу и жизнь надо брать трудом и терпением? Мать отрицательно покачала головой. - Нет, три черепахи в доме - это слишком! - Хорошо, - сказал Вася с вызывающей покорностью. - Если так, давай отдадим Машку, она все равно очень старая. - Ты же знаешь, это пустые разговоры. Мальчик обиженно отвернулся от матери и тихо произнес: - Тебе просто жалко денег... "Конечно, он маленький и неповинен ни в дурном, ни в хорошем, - думала мать,- надо только объяснить ему, что он неправ". Но вместо спокойных, мудрых слов поучения она сказала резко: - Довольно! Сейчас же идем отсюда! Для Васи это было странное утро. На пляже каждый камень представлялся ему маленькой золотистой черепашкой. Морские медузы и водоросли, касавшиеся его ног, когда он плавал у берега, также были черепашками, которые ластились к нему, Васе, и словно напрашивались на дружбу. В своей рассеянности мальчик даже не ощутил обычной радости купания, равнодушно вышел из воды, по первому зову матери и медленно побрел за ней следом. По дороге мать купила его любимый розовый виноград и протянула тяжелую гроздь, но Вася оторвал одну только ягоду, и ту позабыл съесть. У него не было никаких желаний и мыслей, кроме одной, неотвязной, как наваждение, и когда они пришли домой, Вася твердо знал, что ему делать. Днем старая черепаха всегда хоронилась в укромных местах: под платяным шкафом, под диваном, уползала в темный, захламленный чулан. Но сейчас Васе повезло: он сразу обнаружил Машку под своей кроватью. - Машка! Машка! - позвал он ее, стоя на четвереньках, но темный круглый булыжник долго не подавал никаких признаков жизни. Наконец в щели между щитками что-то зашевелилось, затем оттуда высунулся словно бы птичий клюв, и вслед за ним вся голая, приплюснутая голова с подернутыми роговой пленкой глазами мертвой птицы. По сторонам булыжника отросли куцые лапы. И вот одна передняя лапа медленно, будто раздумывая, поднялась, слегка вывернулась и со слабым стуком опустилась на пол. За ней, столь же медленно, раздумчиво и неуклюже заработала вторая, и минуты через три Машка выползла из-под кровати. Вася положил на пол кусочек абрикоса. Машка вытянула далеко вперед морщинистую, жилистую шею, обнажив тонкие, также изморщиненные перепонки, какими она прикреплялась к своему панцирю, по-птичьи клюнула дольку абрикоса и разом сглотнула. От второй дольки, предложенной Васей, Машка отвернулась и поползла прочь. В редкие минуты, когда Машке приходила охота двигаться, ее вытаращенные глаза не замечали препятствий, сонным и упрямым шагом, мерно переваливаясь, шла она все вперед и вперед, стремясь в какую-то, ей одной ведомую, даль. Не было на свете более ненужного существа, чем Машка, но и она на что-то годилась: на ней можно было сидеть и даже стоять. Вася потянулся к Машке и прижал ее рукой; под его ладонью она продолжала скрести пол своими раскоряченными лапами. Ее панцирь, состоящий из неровных квадратиков и ромбов, весь словно расшился от старости, на месте швов пролегли глубокие бороздки, и Вася почему-то раздумал на нее садиться. Он поднял Машку с полу и выглянул в окно. Мать лежала в гамаке, ее легкая голова даже не примяла подушки, книга, которую она читала, выпала из ее опущенной вниз руки. Мать спала. Вася спрятал Машку под рубаху и быстро вышел на улицу. Над поредевшим, полусонным от жары базаром высоко и печально звучал детский голос: - Черепаха! Продается черепаха! Васе казалось, что он стоит так уже много-много часов, прямые, жестокие лучи солнца пекли его бедную неприкрытую голову, пот стекал со лба и туманил зрение, каменно-тяжелая Машка больно оттягивала руки. Во всем теле ощущал он томительную, ломящую слабость, его так и тянуло присесть на пыльную землю. - Черепаха! Продается черепаха! Вася произносил эти слова все глуше, он словно и боялся и хотел быть услышанным. Но люди, занятые своим делом, равнодушно проходили мимо него; они не видели ничего необычного в том, что для Васи было едва ли не самым трудным испытанием за всю его маленькую жизнь. Если бы вновь очутиться в родном, покинутом мире, где ему так хорошо жилось под верной маминой защитой! Но едва только Вася допускал себя до этой мысли, как родной дом сразу утрачивал для него всю прелесть, становился немилым и скучным: ведь тогда пришлось бы навсегда отказаться от веселых золотистых черепашек. - Ого, черепаха! Вот это-то мне и надо! Вася так углубился в себя, что вздрогнул от неожиданности и чуть не выронил Машку из рук. Перед ним стоял рослый, плечистый человек, видимо портовый грузчик, и с каким-то детским восхищением глядел на старую черепаху. - Продаешь, малец? - Да... - Сколько просишь? - Девять... - смущенно сказал Вася, припомнив цену, какую в зоомагазине просили за двух черепашек. - Девять? А меньше не возьмешь? - Не могу...- прошептал Вася, ему было очень стыдно. - Ну, коли не можешь, плачу! У меня, понимаешь, сынишка завтра домой, на Тамбовщину, уезжает, так охота ему что-нибудь эдакое подарить... Грузчик порылся в карманах и достал две зеленые и одну желтую бумажку. - Нет у меня с собой девяти, понимаешь, - сказал он озабоченно, - ровно семь. Вася был в отчаянии, он не знал, чем помочь этому большому и, видимо, доброму человеку. "Никогда, никогда больше не буду я торговать". - Постой-ка, малец, - нашелся вдруг грузчик, - я тут близко живу, зайдем ко мне, я тебе вынесу деньги!.. И вот они вместе зашагали с базара. Вася был очень счастлив, все так хорошо вышло, он был горд своим первым жизненным свершением, к тому же ему нравилось шагать сейчас рядом с этим сильным и мужественным человеком, как равному с равным. Справа, в прозоре улицы, открылось полуденное море, и на его сверкающем фоне Вася увидел, как железные руки кранов трудятся над маленьким суденышком, стоявшим у причала. Огромные мягкие тюки один за другим спускались с неба на палубу, и мальчику казалось странным, что суденышко не тонет под всем этим грузом. Он хотел было спросить своего спутника, в какие края отплывает пароход, но не успел. - Вот и пришли, малец. Обожди тут, я мигом! Вася стоял перед белым одноэтажным домиком, окруженным густо разросшимися кустами акации. Ему показалось странным, что такой большой человек живет в таком маленьком домике, но он тотчас же забыл об этом и стал внимательно вглядываться в окна, расположенные по фасаду. Ему очень хотелось увидеть мальчика, которому достанется Машка. - Эх, жаль, сынишки нет дома, - сказал, появившись, грузчик, - а то познакомились бы. Он у меня самостоятельный, такой вот, как ты, малец. На, принимай монету! Да ты посчитай, денежки счет любят! - Нет, зачем же... - пробормотал Вася и протянул покупателю Машку. Тот взял ее в свои большие ладони и приложил к уху, словно часы. - А она не пустая внутри-то? Машка, как назло, не показывалась из своего каменного жилища, и Васе даже стало обидно, что она так равнодушно с ним расстается. А грузчик, примостив черепаху против глаз, заглядывал в щель между щитками. - Нет, вроде что-то там трудится! Ну, бывай здоров, малец, спасибо тебе. - Вот что, ее зовут Машкой... - вдруг быстро и взволнованно заговорил Вася. - Она очень фрукты любит и молоко тоже пьет; это только считается, что черепахи не пьют молока, а она пьет, правда, пьет... - Ишь ты,- усмехнулся грузчик, - простая тварь, а туда же! Он сунул Машку в широкий карман своей куртки и пошел к дому. А Вася растерянно глядел ему вслед. Он хотел еще очень много рассказать о Машке, о ее повадках, капризах и слабостях, о том, что она хорошая и добрая черепаха и что он, Вася, никогда не знал за ней ничего плохого. В носу у него странно пощипывало, но он нахмурил брови, задержал на миг дыхание, и пощипывание прекратилось. Тогда он крепко зажал в кулаке деньги и со всех ног бросился к зоомагазину. Когда Вася принес домой двух маленьких черепашек и в радостном возбуждении поведал матери о всех своих приключениях, она почему-то огорчилась, но не знала ни что сказать, ни как поступить в этом случае. А раз так, лучше обождать и подумать, ведь дети такие сложные и трудные люди... - Да, да, - только и сказала она задумчиво и печально, - милые зверушки. Вася не заметил, как прошла вторая половина дня. Малыши были на редкость забавные, смелые и любознательные. Они оползали всю комнату, двигаясь кругами навстречу друг другу, а столкнувшись, не сворачивали в сторону, а лезли друг на дружку, стукаясь панцирем о панцирь. Не в пример старой, угрюмой Машке они не стремились забиться в какой-нибудь потайной угол, а если и хоронились порой, то это выглядело, как игра в прятки. И привередами они тоже не были: чем бы ни угощал их Вася - яблоками ли, картошкой, виноградом, молоком, котлетой, огурцом, - они все поглощали с охотой и, тараща бусинки глаз, казалось, просили еще и еще. На ночь Вася уложил их в ящик с песком и поставил на виду, против изголовья своей кровати. Ложась спать, он сказал матери счастливым, усталым, полусонным голосом : - Знаешь, мама, я так люблю этих черепашек! - Выходит, старый-то друг не лучше новых двух, - заметила мать, накрывая сына одеялом. Бывают слова, как будто простые и безобидные, которые, будучи сказаны ко времени, вновь и вновь возникают в памяти и не дают тебе жить. В конце концов Машка даже и не друг ему, Васе, а просто старая, дряхлая черепаха, и ему вовсе не хочется думать о ней. И все-таки думается ему не о том, какой вот он молодец, что сумел раздобыть этих двух веселых малышей, с которыми так интересно будет завтра играть, а все о той же никудышной Машке. Думается тревожно, нехорошо... Почему не сказал он тому человеку, что на ночь Машку надо прятать в темноту? А теперь, наверное, зеленый свет месяца бьет в ее старые глаза. И еще не сказал он, что к зиме ей надо устроить пещерку из ватного одеяла, иначе она проснется от своей зимней спячки, как это случилось в первый год ее жизни у них, и тогда она может умереть, потому что в пору спячки черепахи не принимают пищи. Он даже не объяснил толком, чем следует кормить Машку, ведь она такая разборчивая... Конечно, он может завтра же пойти и все сказать, но захотят ли новые хозяева столько возиться со старой Машкой? Правда, тот человек, кажется, очень добрый, утешал себя Вася, наверное, и сын у него такой же добрый. Но успокоение не приходило. Тогда он натянул одеяло на голову, чтобы скорее уснуть, но перед ним вновь возникли голые, немигающие птичьи глаза Машки, в которых отражался беспощадный зеленый свет месяца. Вася сбросил одеяло и сел на кровати. Он уже не испытывал ни жалости к Машке, ни раздражения против матери, отказавшейся держать в доме трех черепах. Все это вытеснилось в нем каким-то непонятным, болезненным чувством недовольства собой, обиды на себя. Это чувство было таким большим и незнакомым, что оно не помещалось в Васе, ему нужно было дать выход, и Вася попытался заплакать. Но ничего не получилось, это горькое, едкое чувство высушило в нем все слезы. Впервые Васе перестало казаться, что он самый лучший мальчик в мире, достойный иметь самую лучшую маму, самые лучшие игрушки, самые лучшие удовольствия. "Но что я такое сделал? - спрашивал он себя с тоской. - Продал старую, совершенно ненужную мне черепаху". - "Да, она тебе не нужна, - прозвучал ответ,- но ты ей нужен. Все, что есть хорошего на свете, было для тебя, а ты для кого был?" - "Я кормлю птиц и рыб, я меняю им воду". - "Да, пока тебе с ними весело, а не будет весело, ты сделаешь с ними то же, что и с Машкой". - "А почему же нельзя так делать?" Вася не мог найти ответа, но ответ был в его растревоженном сердце, впервые познавшем простую, но неведомую прежде истину: не только мир существует для тебя, но и ты для мира. И с этим новым чувством возникло в нем то новое неотвратимое веление, название которого - долг - Вася узнает гораздо позднее. И это веление заставило Васю вскочить с кровати и быстро натянуть одежду. Свет месяца лежал на полу двумя квадратами, перечеркнутыми каждый черным крестом. В тишине отчетливо тикали мамины крошечные ручные часики. Разбудить маму? Нет, сказало Васе его новое, мягкое, горячее сердце: мама устала, и ей так трудно бывает уснуть. Ты сам должен все сделать... Вася нащупал ящик и достал черепашек, два гладких, тяжелых кругляша, как будто налитых ртутью. Но этого может оказаться мало, а он должен действовать наверняка. Сунув черепашек под рубашку, Вася отправил туда же коробку с новыми оловянными солдатиками, затем подумал, снял с гвоздя ружье и повесил его через плечо. Выйдя из комнаты, мальчик тихонько притворил за собой дверь. Он и раньше подозревал, что ночью в мире творятся странные дела, и сейчас с каким-то замирающим торжеством сказал себе: "Так я и знал", увидев, что яблоневый садик подкрался почти к самому крыльцу, а флигелек, в котором жили хозяева, отвалился в черную, затененную глубь двора. По двору носились щенки старой Найды, и каждый щенок катил перед собой черный клубок своей тени. Ласковые и приветливые днем, они не обратили ни малейшего внимания на Васю, занятые своим ночным делом. Только сама Найда, втянув ноздрями Васин запах, глухо заворчала и звякнула цепью. Чувство незнакомой враждебности мира тоскливо щемило сердце мальчика. Трудным шагом приблизился Вася к деревьям, побеленным луной. Не было ни малейшего ветерка, но все листочки на деревьях шевелились, шорох и слабый скрип стояли над садом, будто деревья сговаривались о чем-то своем, ночном. И Васе вспомнилась его придумка, будто деревья по ночам ходят купаться в море. Он придумал это вполусерьез, удивленный тем, что за все их пребывание в здешнем крае ни разу не выпал дождь, а ведь деревья не могут жить без влаги. Но сейчас эта придумка неприятно охолодила ему спину. Что-то пронеслось мимо его лица, задев щеку легким трепетанием крыльев. Летучая мышь? Нет, летучая мышь распарывает тьму с такой быстротой, что ее скорее угадываешь, чем видишь. А сейчас он успел заметить за частым биением крыльев толстенькое веретенообразное туловище. "Мертвая голова!" - догадался Вася и тотчас же увидел ее: большая бабочка, сложив треугольные крылья, уселась на ствол яблоньки, освещенный как днем. На ее широкой спинке отчетливо рисовался череп с черными пятнами глазниц и щелью рта. Неутомимый ночной летун был в его руках, отныне его коллекция пополнится новым, крупным экземпляром. Вася уже почувствовал, как забьется, щекоча ладонь, накрытая рукой гигантская бабочка. Но полный какого-то нового, бережного отношения ко всему живому, Вася подавил в себе чувство охотника и лишь погладил мизинцем вощеную спинку бражника. Словно доверяя ему, бражник не сорвался в полет, а сонно пошевелил усиками и переполз чуть выше. На своем коротком пути он задел спящего на том же стволе жука. Жук приподнял спинные роговицы, почесал одну о другую задние ножки и, не вступая в спор,- места на всех хватит, - чуть подвинулся, да только неумело: отдавил ножку своей соседке, какой-то длинной сухой козявке. И вот десятки мелких существ заворошились на стволе яблоньки и снова улеглись спать. Вася с улыбкой наблюдал их сонную кутерьму, он даже не подозревал, что их так много здесь, на этом тонком стволике. Хоронятся, таятся днем, сколько силе- нок тратят, чтобы уберечься от него, Васи, а сейчас - нате-ка! - разлеглись во всей своей беззащитности. И он мысленно пожелал им спокойной ночи, как старший собрат по жизни. Вася вышел на улицу спокойным и уверенным шагом сильного и доброго человека, но он еще далеко не стал хозяином ночи. Луна высоко стояла в небе. Залитая ее светом, холодно и странно светилась бледная ширь улицы. А на дальнем ее конце вздымалась глухая черная стена, рассеченная серебряной щелью. "Море!" - страшновато вспыхнула догадка. Днем плоское, как вода в блюдце, море стало сейчас на дыбы, грозно нависло над городом. Вася оглянулся на калитку. "Не смей!" - сказал он себе и заставил себя думать о том, куда и зачем он идет, и думал до тех пор, пока тело его стало послушно не страху, а большой и важной мысли... Возможно, что мать сквозь сон уловила какой-нибудь непривычный шум или почувствовала тревожную пустоту комнаты, в которой больше не было ее сына. Она встала, натянула платье, нащупала босой ногой туфли и подошла к Васиной постели. Одеяло лежало комком, простыня хранила маленькую вдавлину, след его тела. Мать заглянула в черепаший ящик - черепашек не было, и она сразу все поняла. Набросив на плечи плащ, она вышла из дому и быстро зашагала туда, где, по рассказу Васи, находился белый домик с палисадником. Вскоре она увидела впереди фигурку сына.
Вася шел по середине улицы, обсаженной густыми темными каштанами. Он казался таким крошечным на пустынной мостовой, под высокими деревьями, что у нее сжалось сердце, и чтобы побороть это ненужное сейчас чувство, она стала смотреть на его длинную, будто бы взрослую тень, тень солдата с ружьем за спиной. Она шла и думала о том, что очень трудно вырастить человека, для этого надо глубоко и трудно жить, и какое счастье, если у ее мальчика будет сильное и верное сердце. Мать не окликнула Васю, она решила охранять его издали, чтобы не помешать первому доброму подвигу своего сына..
Задание
Посмотрите фильм, снятый по рассказу. Сравните фильм и текст, Есть ли разница? В чём она?
Вопросы, которые помогут найти смысл рассказа.
1. Что означают слова: "Не только мир существует для тебя, но и ты для мира"? Какое отношение они имеют к Васе? А может быть, они имеют отношение к каждому из нас?
2. Почему мама не окликнула своего сына, а лишь издали охраняла его? Поддерживаете ли вы её мысль, что сын совершил первый добрый подвиг?
Выполните интересное задание
- Расположите фрагменты рассказа в последовательности, отражающей смену душевных состояний главного героя.
Сергей Вольф
Подарочек

Человек я удивительно глупый. Познакомились бы вы со мной, сразу поняли бы, что я имею в виду. На самой деле я далеко не дурак и кое в чём разбираюсь не хуже других. Но вот с задачками в школе у меня беда, сплошные нелады. Какое первое действие, какое второе, какое четвёртое или пятое? Нет, в этом я разобраться не могу, по глупости. Химия, физика, математика! Как подумаю, что будет со мной в старших классах, сразу же хочется быстро сесть в самолёт и улететь хоть на край света и пожить там в тишине, совершенно не думая о том, сколько стоит метр ситца, если семь метров бархата в сорок раз дороже трёх метров капрона.
И учителя, и ребята, и девчонки из нашего класса – все хотят научить меня уму-разуму – научить задачки решать. Все помогают. Ко мне даже разных учеников прикрепляли, кто поумнее меня, в помощь. Помню, что толку от этого было мало. Теперь мне Игорька прикрепили, и картина резко изменилась. Теперь у меня всё чаще и чаще вместо двоек появляются тройки. Не могу сказать, что они очень крепкие, эти тройки, но это уже не двойки, не-ет… Видно, в школе так решили, что раз я знаю немножечко больше, чем на двойку, двойку ставить уже несправедливо. Сами понимаете, как я рад и благодарен Игорьку. Человек он, правда, довольно противный, но умница, не то что я, хотя роста он ничтожного, клоп совсем, и головка у него до того маленькая, что я никак не могу понять, как он так запросто может решать эти задачки. Ему совершенно безразлично, с какого действия начинать решать – с первого или с пятого, ему с самого начала ясно, что к чему и какой будет ответ. И объясняет он просто прекрасно, и я ему очень благодарен, хотя человек он довольно-таки противный. Я как-то раз захожу к нему на днях потренироваться в задачках, а он мне говорит:
- Ты, - говорит – возьми мою тетрадку, всё перекатай, а потом сам сообразишь, что к чему, мне с тобой сегодня неохота возиться, у меня сегодня день рождения.
Я очень растерялся, когда он это сказал. Выходит, я пришёл на день рождение к человеку – а сам без подарка.
- Слушай, - говорю. – Как же так?! Подарок-то я не принёс.
А он говорит:
- А зачем? Ты ведь не знал. Ты не знал, потому что я ничего тебе не говорил. А не говорил я потому, что я тебя не приглашал.
Вот гад, а? Но мне всё равно было неловко.
- Слушай, - говорю, - хочешь мою шариковую ручку, многоцветную?
Он спрашивает:
- На сколько цветов?
- На три, - говорю.
- Оставь себе, - говорит Игорёк. – У меня на шесть есть.
- Тогда, - говорю, - хочешь, я подарю тебе свои джинсы? Они почти что новые, свеженькие.
Глупо, конечно, они и мне-то велики, а на него и одной штанины бы хватило, но уж очень мне было неудобно, что я без подарка заявился.
- Твои джинсы – что, - говорит он. – Вот у меня скоро будут джинсы – это джинсы. А твои джинсы – это не джинсы, а так себе, неизвестно что.
Я совсем растерялся и брякнул полную ерунду:
- А хочешь, - говорю, - изоляционную ленту, а? Хочешь, я тебе её завтра в школу принесу?
- А вот это совсем другое дело, - говорит Игорёк. – Валяй. Мне она как раз может понадобиться, а деньги тратить неохота. Тащи.
Я сказал ему, что ленту я ему обязательно притащу, раз день рожденья, но всё никак не мог успокоиться, потому что быстро сообразил, что лента – это какой же подарок?! И сказал тогда:
- Игорёк, позволь, я за тебя вёдра с мусором вынесу?
Он говорит:
- Уже всё. Чистые.
- Ну-у… может, тогда я вам пол вымою или окна. Ты не сомневайся, я здорово дома наловчился, я, как получу двойку по математике, сразу же мою пол – мне так велят. Давай тащи тряпку и ведро.
- Пол мыть – для меня не подарок, - говорит. – Я всё равно сам его не мою. А во-вторых, чего ты стараешься? Я же тебя всё равно не приглашал на день рожденья.
- Да брось ты, - говорю. – Приглашал – не приглашал! Какое это имеет значение? У тебя день рожденья, и я хочу сделать тебе подарок, так полагается.
Он вдруг быстро подошёл ко мне и говорит:
- Ах, ты очень хочешь? Очень, да? Ну тогда ладно! Тогда вот что. Пошли сейчас к нам во двор, и ты дашь в глаз Саньке Трофимову, а ещё лучше – отлупишь его. Понял?!
Я невероятно обрадовался и стал орать:
- Пошли! Пошли быстрее! Дадим в глаз Саньке Трофимову! Бежим!
Мы выскочили на лестницу и помчались вниз. Вдруг я остановился, и Игорёк тоже, а я часто-часто так задышал: дых-дых, дых-дых! – потом маленько успокоился и говорю:
- Слушай! А как же я бить его буду? Я же его даже не знаю. Плохой он человек или хороший – я же не знаю. Он для меня – нуль, мне его и бить-то не хочется. Зачем тебе, чтобы я его бил, у тебя с ним – что?
Игорёк говорит:
- У меня с ним личные счёты.
Я спрашиваю:
- Какие же? Что он тебе сделал?
А он отвечает:
- Это не имеет значения, Никакого. Я вижу, ты не хочешь сделать мне подарок ко дню рождения!
Я говорю:
- Чушь какая! Да я с удовольствием. Но ты пойми меня правильно: как же я его буду бить, если он для меня нуль? Я на него даже и не сержусь. Я его и в глаза не видел, соображаешь? Может тебе лучше самому его отлупить, а?
Игорёк говорит:
- Ну и гад же ты всё-таки! «Подарок! Хочу сделать тебе подарок!» А сам что? Я, можно сказать, тебя в люди вывел, ты теперь крепкий троечник, не так ли? А подарок мне сделать не хочешь.
Я сказал тихо:
- Ну, пойдём. Ладно. Раз обещал, значит обещал – в этом ты прав. Я ему дам в глаз, ты не сомневайся, но я прямо не знаю, как это сделать, - я на него даже не сержусь.
Он говорит:
- Ничего, ничего. Волноваться не стоит. Как только ты его увидишь – сразу же рассердишься и захочешь дать ему в глаз.
- Может, его нет во дворе? – говорю.
- Ерунда, вон он стоит, - сказал Игорёк, когда мы как раз вышли с лестницы во двор.
Я увидел, что в другом конце двора стоят ребята, и, пока мы медленно к ним шли, всё старался угадать, кто же Саня, но так и не догадался, а спрашивать не стал. Я шёл будто во сне, хотя и не боялся совсем. Мы подошли к этим ребятам и остановились, а они замолчали, и я сразу же понял: вот он, Саня, стоит себе и смеётся (а все молчат) и глядят за моё плечо, видимо, на Игорька.
Я себя ужасно глупо чувствовал и вдруг даже захотел убежать, но в этот момент Игорёк щипнул меня сзади, и тогда я захохотал не своим голосом и сказал Сане:
- Ну и носище у тебя! Кривой! Как пружина от матраса!
Он улыбнулся и сказал:
- И ничего подобного, Даже не похож.
Я-то и сам знал, что нос у него как нос, это сразу было видно, но сказал:
- Жуткий нос. Отвратительный. Как блямба!
Он говорит:
- И опять ты не прав.
И тогда я его ударил! Я толком даже не знаю, как это вышло, я его ударил и растерялся, и стал думать, что надо бы извиниться, а сам в это время ударил его ещё несколько раз, а потом ещё раз, и ещё, и ещё – и вдруг заметил, что теперь бью всё время мимо, потому что он крутит головой так, что я промахиваюсь.
Я опустил руки и перестал его лупить. А он улыбнулся мне, потрогал пальцем ушибленные места, потом сказал: «Ай да Игорёк!» - после повернулся и пошёл, насвистывая, по двору, к парадной. Я слышал, как он идёт вверх по лестнице и свистит, и смеётся в полной тишине.
Я обернулся и увидел, что Игорёк куда-то исчез, а все ребята стоят молча и глядят на меня. Один сказал:
- Ну, ты ловкач! Здорово ты его разделал.
Второй говорит:
- Ага. Под орех. Редкое зрелище.
Я говорю:
- Я не хотел.
А первый опять:
- Ну, ты молоток. Ай да парень. Гигант.
- Я не хотел! Не хотел я! – крикнул я.
Они говорят:
- Ну, само собой.
Я кричу:
- Что «само собой»?! Что «само собой»?!
А они хохочут.
Я кричу:
- А что же он меня не бил? Что же он-то, а?
Первый сказал:
- Он не любит. И ещё он не имеет права. Он боксом занимается. Им тренер не велел.
- Привет, - сказал я. – Всего наилучшего.
И пошёл со двора прочь, и, пока шёл, они все молчали и наверное, смотрели мне в спину.
На душе у меня было… лучше не говорить. «Фиг я принесу ему завтра изоляционную ленту. Лучше буду мыть пол каждый день. Лучше уж быть глупым», - думал я.
Лучше буду глупым.
Советы от библиотекаря: как реально читать по одной книге каждую неделю
1. Ставьте правильные цели. Об этом говорилось уже тысячу раз, но от этого зависит успех всего дела. Цели должны быть значимыми для вас, конкретными, измеримыми, реалистичными. И не забудьте о приятном вознаграждении за их достижение.
2. Выбор книг. Каждую субботу вечером я выбирала книгу, которую буду читать следующую неделю. Я выбирала книги на основе рекомендаций друзей, родственников или просто в соответствии со своими личными интересами по предметам, которые я изучала.
3. Разделение на небольшие шаги. Задание прочитать толстую книгу за одну неделю может выглядеть несколько пугающим, но я делила обычно количество страниц на шесть дней (один день—отдых для мозгов). Таким образом, 300-страничная книга подразумевает чтение всего по 50 страниц в день, что звучит не так страшно и трудно.
4. Специальное время. Главное препятствие для всех подобных начинаний — постоянная нехватка времени. Поэтому выделите специальное время в своем распорядке, которое будет предназначено специально для чтения. Для меня единственно свободное время было с утра, поэтому я стала просыпаться чуть раньше и посвящать это время чтению. Кроме этого, ваше настроение, сила воли и решимость утром находится в высшей точке, так что если вам предстоит сложное дело, то лучше делать это именно утром.
5. Гибкость графика. Не каждая книга, которую я прочитала, содержала в себе 300 страниц. Были и значительно более толстые книги, одолеть которые за неделю просто невозможно. В таком случае я компенсировала отставание одной или несколькими более тонкими изданиями, оставаясь таким образом в русле графика без ущерба для восприятия прочитанного.
6. Читайте в любой свободный момент. Несмотря на утренний час чтения, я была готова к этому каждую минуту. Мой iPad был со мной всегда и везде: в транспорте, на остановках, в очередях и даже в туалете. Будьте готовы прочитать пару страниц в любую минуту.
7. Читайте то, что вам интересно. Если вы занимаетесь любимым делом и узнаете новую информацию на интересующую вас тему, то процесс чтения проходит легко и незаметно. В этом заключается главный секрет.

Издательский центр «Ультрамарин»
школьного информационно-библиотечного центра
«Фабрика Идей»
МБОУ гимназии №19 им. Н. З. Поповичевой г. Липецка
2018 год

#